Это может прозвучать нахально, но соответствует действительности: «Я пишу медленнее, чем раскупаются мои книги». Так или иначе, первые 2 тома «ПутеБродителя» за год распроданы и уже переизданы, а я для обещанного 3-го тома успел написать за истекший год всего лишь 4 статьи. Хотя, быть может, текст нравится читателям именно потому, что автор старается писать его как можно лучше.

Надеюсь, что эти тексты вам понравятся. Любой из них вы можете разместить на своей страничке в социальных сетях – для этого в нижней части 1-й страницы каждой статьи есть специальные кнопки. (Как говорится, вам ничего не стоит, а мне будет приятно. «А когда мнэ будит пириятно, я тебя так довезу, что тибе тожэ будит пириятно».))

Если отрывки вас заинтересовали настолько, что захотелось прочесть книгу целиком, то без стеснения можете обращаться ко мне. Собираясь на экскурсию, оставьте сообщение на сайте или позвоните, и я прихвачу экземпляр специально для вас. Авторским тщеславием не страдаю, но подписывать книги люблю. Так что автограф будет бесплатным, а книга в любом случае обойдётся дешевле, чем в магазине.

X

Мамоновский переулок

Здесь с XVIII века располагалась усадьба Дмитриевых-Мамоновых, что и дало название переулку. Члены семейства занимали видное положение при дворе и в среде русской аристократии. Василий Афанасьевич Дмитриев-Мамонов дослужился до адмирала, сын его Матвей – до тайного советника и сенатора, внук Александр стал фаворитом Екатерины II, а правнук Матвей оставил в нашей истории след самый яркий, хотя и неоднозначный.

Унаследовавший от отца пожалованный Екатериной графский титул и одно из крупнейших состояний того времени, Матвей Александрович был волен располагать собой как заблагорассудится. Он сочинял стихи, изучал историю пугачёвщины, вступил в масонскую ложу и уже в 17 лет был возведён в степень «великого мастера». Официальная карьера тоже складывалась всем на зависть – в 18 лет Дмитриев-Мамонов пожалован в камер-юнкеры (что соответствовало в те времена чину V класса – статскому советнику или премьер-майору гвардии). В 20 он уже обер-прокурор Московского департамента сената.

Но тут грянула «гроза 12-го года» и разом всё изменила. В порыве патриотических чувств молодой граф произнёс речь, наделавшую в обществе много шума. Он объявил о готовности поставить под ружьё своих крестьян и «употребить все свои доходы на военные нужды, оставив для себя лишь по 10 тысяч рублей ежегодно» и действительно начал формировать за свой счет «Московский казачий» своего имени полк. Помимо крепостных, вступали в полк и волонтёры, а на офицерские должности записывались представители московского дворянства, но дело шло медленно, и Матвей переложил все заботы на командира формируемой части, а сам устремился в действующую армию.

Он успел принять участие в Бородинском сражении, отличился в сражениях под Тарутином и Малоярославцем, а вот его кавалеристы на тот момент были способны разве что обеспечивать порядок при отходе армий через Москву. Лошадей не хватало, закупленную амуницию вывезти было не на чем и она погибла в сгоревшем городе, поэтому часть была передислоцирована в Ярославль и переформирована в уланский графа М. А. Дмитриева-Мамонова полк, а награждённый золотой саблей «За храбрость» 22-летний шеф полка был произведён в генерал-майоры.

Но – как впоследствии написал Пётр Вяземский – «граф всегда был тщеславен, а эти отличия перепитали гордость его. К тому же он никогда не готовился к военному делу и не имел способностей, потребных для командования полком. Пошли беспорядки и разные недоразумения…» За недисциплинированность мамоновское воинство было прозвано «мамаевцами» ещё до того, как приняло участие в боевых действиях, а уж в европейском походе солдаты показали себя во всей красе. Не давали спуску ни местному населению, ни союзникам-австрийцам, а в Германии какой-то городок и вовсе спалили, после чего полк был возвращён в Россию и расформирован. Восприняв это как личную обиду, Матвей Александрович отправил императору письмо столь резкое, что дело кончилось отставкой (формально – по болезни).

Однако то, что воспринималось всеми как нездоровая эксцентричность молодого графа, было лишь естественным проявлением его мировосприятия. Ведь Дмитриевы вели род от Рюриковичей, от Владимира Мономаха – причём по мужской линии, а не по женской, как Романовы. Поэтому граф Матвей без пиетета относился к Александру I, да и династию в целом считал «мнимыми родственниками наших государей, которые совсем не Романовы, а происходят от голштинцев».

Неудивительно, что ещё в 1815 году Дмитриев-Мамонов вместе с Михаилом Орловым основал тайное общество, намереваясь отменить крепостное право и превратить Россию в аристократическую республику с двухпалатным парламентом на манер британского. Кроме этого, «Орден русских рыцарей» ставил своей целью «лишение иноземцев всякого влияния на дела государственные» и «конечное падение, а если возможно, смерть иноземцев, государственные посты занимающих». Оптимальным способом реализации задуманного представлялся военный переворот.

Никаких практических шагов предпринято не было, да и организация существовала главным образом в воображении её немногочисленных членов, однако напечатанные на французском языке «Краткие наставления русским рыцарям» М. А. Дмитриева-Мамонова привели к помещению автора под домашний арест. Данная мера отнюдь не остудила пыл Матвея Александровича – после выхода в отставку граф удалился в своё подмосковное имение Дубровицы, где его радикализм и эксцентричность проявились уже в полной мере. Там, у слияния речек Десны и Пахры, Дмитриев-Мамонов начал строить настоящую крепость, для обеспечения секретности предпринимая меры весьма решительные, хотя и странные.

Он никого не принимал, и даже Орлову, чтобы нанести визит соратнику, пришлось пробиваться с применением силы. Затворник обитал в комнате, где хранилось знамя князя Пожарского и окровавленная рубашка убиенного царевича Дмитрия. Отрастивший бороду и волосы Матвей Александрович свою комнату при свете дня не покидал. Еду и чистую одежду для него полагалось оставлять в соседнем помещении, куда граф выходил, только если там никого не было.

Днём граф чертил планы укреплений, а ночью выходил инспектировать ход работ, втыкая специально приготовленные колышки в землю в тех местах, где надлежало возводить редуты, капониры и контрэскарпы. Устные указания о том, как именно эти укрепления следует строить, подрядчик получал каждое утро, являясь в прихожую и почтительно выслушивая заказчика через запертую дверь. Инструкции были чёткими и разумными, оплата – щедрой, и работы продвигались успешно. Впрочем, завершить их не удалось.

Когда умер старый камердинер графа, пришлось нанять нового, которым оказался бывший крепостной князя Волконского. Надо сказать, что князя Петра Михайловича считали не только основателем русского генерального штаба, но кое-кто числил его среди создателей российского политического сыска; так или иначе, новый слуга за проявленную им чрезмерную любознательность вскоре был выпорот и согнан со двора. Любой помещик, безусловно, имел право сечь своих крестьян – но к вышедшим из крепостного звания людям применять телесные наказания был не вправе. Потерпевший добрался до Москвы и явился с жалобой к генерал-губернатору. Тот направил в Дубровицы своего адъютанта, которого граф не удостоил аудиенции, но через него ответил губернатору письмом, что слуг за их провинности наказывать телесно – «это право передано нам от предков наших». С высоты своего происхождения не видя разницы между губернатором князем Голицыным и хоть самим государем, граф Матвей даже изумился, «как вы смели писать это мне, человеку, который предшествует вам по всему на свете, кроме по табели о рангах», но завершил послание вежливо: «всегда готовый встретить вас шпагою и пистолетом, вашего сиятельства покорный слуга граф Дмитриев-Мамонов».

Ознакомившись с посланием и выслушав доклад адъютанта о дубровицкой фортеции, генерал-губернатор не стал вызывать Матвея Александровича к барьеру, а просто отправил отряд жандармерии с приказом доставить графа в Москву. По повелению государя Дмитриев-Мамонов был помещён под домашний арест, а затем назначенная Голицыным медицинская комиссия признала графа недееспособным, и собственный дом превратился для него в место заточения. В декабре 1825 года при воцарении нового императора присягать Николаю I граф Матвей отказался – и был официально объявлен сумасшедшим. Купив у Юсуповых огромную усадьбу на Воробьёвых горах, назначенные графу опекуны перевезли его туда. Под присмотром лекарей, регулярно обливавших своего пациента холодной водой в порядке терапии, а иногда обряжавших его в смирительную рубашку, Матвею Александровичу предстояло провести последние 30 лет жизни в усадьбе, москвичами названной «мамонова дача».

Император Александр II вскоре после вступления на престол помиловал доживших до того времени декабристов, а заодно вспомнил и о создателе «Союза русских рыцарей». Царь-освободитель готов был снять опеку с Матвея Александровича, но гордый граф на это ответил, что коли уж он сумасшедшим пережил двух императоров, то пусть и при третьем всё остаётся как есть. Однако пережить третьего ему было не суждено. На 73-м году жизни обитатель «мамоновой дачи» погиб от ожогов, когда на нём вспыхнула политая одеколоном сорочка. Был ли это несчастный случай или нечто иное, теперь установить уже невозможно.

 

Сохранить

Сохранить

Сохранить

1 2